Множественные святые Ньюарка Смотреть

Возвращение на верфь: Как «Множественные святые Ньюарка» воскрешают канувший в Лету мир

Когда в 2007 году экран погас в финале «Клана Сопрано», миллионы зрителей по всему миру ощутили нечто большее, чем просто сожаление от расставания с любимыми героями. Это было чувство потери целого континента, Атлантиды, которая ушла под воду современного телевидения. Создатель сериала Дэвид Чейз построил не просто историю о мафии, а монументальное полотно об Америке, семье, психоанализе и экзистенциальной тоске. И вот, спустя почти полтора десятилетия, Чейз и режиссер Алан Тейлор протягивают нам водолазный костюм и приглашают нырнуть обратно — в бурные, мутные воды Ньюарка конца 1960-х — начала 1970-х годов. Фильм «Множественные святые Ньюарка» — это не сиквел и не приквел в традиционном понимании. Это скорее ритуальное действо, попытка найти истоки той самой тоски, что разъедала душу Тони Сопрано из его соборного кресла в «Байда-Байнг».

Для непосвященного зрителя это кино может показаться шумной, жестокой и немного хаотичной криминальной драмой с хорошим актерским составом. Но для тех, кто помнит, как Тони кормил уток в бассейне или смотрел, как умирает его мать, каждый кадр «Святых» наполнен электричеством узнавания. Это фильм-медитация, фильм-воспоминание, которое само себя рассказывает. Он лишен линейной структуры привычного гангстерского эпоса. Вместо этого Чейз вновь обращается к своему излюбленному приему — исследованию характера через среду, через давление времени и обстоятельств. Мы наблюдаем не за взрослением Тони Сопрано (в блестящем исполнении двух дебютантов — Уильяма Людвига Магнассена в детстве и Майкла Гандольфини, несущего на себе груз фамильного сходства), а за формированием того вакуума, который позже станет его душой.

Название фильма иронично и многозначительно. «Множественные святые» — это не только и не столько гангстеры, которых местные жители почитают как покровителей. Это те самые люди, что окружают юного Тони: его отец Джонни Бой (Джон Бернтал), дядя Дики (Алессандро Нивола), мать Ливия (Вера Фармига) и дядя Коррадо (Кори Столл). Все они, каждый по-своему, пытаются наставить мальчика на путь истинный, но их истина всегда оборачивается грехопадением. Это парадоксальное житие, где заповеди диктуются улицей, а рай находится на заднем сиденьи «Кадиллака» с откидным верхом.

Кровные узы: Семья как проклятие и убежище

Центральной фигурой повествования, вопреки ожиданиям, становится не юный Тони, а его дядя — Ричард «Дики» Молтисанти. Это смелый и гениальный ход. Дики, который в оригинальном сериале был лишь мифом, именем из прошлого, причиной бессонницы и чувства вины Тони, здесь обретает плоть и кровь. Алессандро Нивола создает образ настолько магнетический и сложный, что фильм держится на его плечах, как на атлантовых колоннах. Его Дики — продукт своего времени и своего отца, «Голландца» (Берни Кэхилл). Он пытается быть лучше, чем его среда: он искренне заботится о сыне от чернокожей женщины, пытается наставить племянника Тони, вкладывая в его голову идеи об уважении и бизнесе, и даже испытывает что-то похожее на любовь к своей новой пассии Джулиане (Мишель Де Шон).

И именно эти человеческие качества, эта неуклюжая попытка вырваться из круга насилия и предопределенности, становятся причиной его гибели. Мир мафии не терпит полутонов. Дики разрывается между жестокостью, необходимой для выживания (сцена с chi chi — один из самых жестких моментов фильма), и искренним желанием быть хорошим отцом и наставником. В этом смысле он — идеальный предшественник Тони. Мы видим, откуда у будущего босса взялась эта раздвоенность: от отца-джентльмена с револьвером и дяди-романтика с гремучей смесью благородства и жестокости в крови.

Линия матери, Ливии, здесь лишь намечена пунктиром, но Вера Фармига делает этот пунктир огненным. Она не копирует великую Нэнси Маршан (это было бы кощунством), а показывает Ливию в расцвете ее токсичной силы. Это женщина, которая уже тогда умело манипулирует мужчинами, используя свою показную слабость и болезнь как оружие. Её фразы, которые позже станут афоризмами Тони, уже витают в воздухе, отравляя атмосферу в доме. Она — тот ядовитый цветок, который медленно, но верно отравляет всех вокруг, и в первую очередь своего младшего сына.

Плавильный котел бунтов: Социальный фон как действующее лицо

«Множественные святые Ньюарка» нельзя назвать просто рядовым приквелом. Дэвид Чейз всегда умел вплетать историю страны в историю семьи, и здесь этот прием доведен до абсолюта. Фильм погружает нас в атмосферу конца 1960-х — времени, когда рушились старые устои Америки. Бунты в Ньюарке 1967 года — это не просто декорация, а тектонический разлом, который меняет ландшафт города и души его обитателей. Война во Вьетнаме, расовая сегрегация, экономический упадок — все это выталкивает персонажей на траектории, с которых они не смогут свернуть.

Особенно интересно показано взаимодействие итальянской мафии с афроамериканским сообществом. Линия Гарольда Макбрэра (Лесли Одом-младший), бывшего подручного Дики, который решает создать свою «черную мафию» на фоне расовых волнений, — это не просто побочный сюжет. Это зеркальное отражение истории Дики. Гарольд тоже хочет самореализации, власти и уважения, но его путь перекрыт не только законом, но и цветом кожи. Его восстание против итальянской гегемонии — это не только криминальная война, но и социальный протест, крик о справедливости, пусть и выраженный языком пуль. Этот конфликт лишает фильм ностальгической слащавости, он показывает, что золотой век гангстерского кино был построен на крови и несправедливости, которая не могла длиться вечно.

Тень будущего: Как юный Тони становится собой

Самая сложная задача, стоявшая перед создателями, — показать формирование Тони Сопрано, не сделав его при этом статистом в собственной истории. И это им удается. Майкл Гандольфини, сын великого Джеймса, находится в уязвимом положении: любое его движение будет сравнивать с отцом. И он справляется с этим блестяще, но хитростью. Он не копирует жесты и ужимки, не пытается сыграть «молодого Джеймса». Он играет мальчика, который только начинает нащупывать ту защитную скорлупу цинизма и внешнего спокойствия, которую мы знали у взрослого Тони.

Мы видим, как Тони впитывает мир как губка. Вот он с восхищением смотрит на Дики, ловя каждое его слово о том, как устроен мир. Вот он с ужасом и непониманием наблюдает за истериками матери. Вот он впервые сталкивается с насилием не как зритель, а как соучастник. Его путь к становлению боссом показан не через череду эффектных убийств, а через накопление мелких травм. Сцена, где он должен отработать долг отца, разнося газеты, или момент, где он впервые видит последствия взрослых игр, работают как микроскопические дозы яда, который со временем превратит жизнерадостного упитанного мальчугана в пациента доктора Мелфи.

Это кино о том, как хорошие задатки, смешанные с неправильным окружением, дают на выходе гремучую смесь. Тони хочет быть хорошим, он любит Дики, он привязан к друзьям, но система ценностей, транслируемая «святыми» Ньюарка, не оставляет ему выбора. Стать святым в их понимании — значит стать грешником в любом другом мире.

Эстетика памяти: Визуальный ряд и музыка

Алан Тейлор, снявший множество серий оригинального сериала, отлично чувствует материю этого мира. «Множественные святые» выглядят не как стилизованная под ретро открытка, а как выцветшая, но четкая кинопленка, снятая репортером в 1970 году. Визуальный ряд фильма нарочито грубоват, лишен глянца. Камера любит крупные планы, подмечая поры на лицах, испарину на лбу, грязь под ногтями. Это очень тактильное кино — чувствуется фактура дешевых костюмов, запах пота и виски в прокуренных барах, металлический привкус крови на асфальте.

Особого упоминания заслуживает саундтрек. Это не просто набор хитов той эпохи. Музыка здесь работает как эмоциональный камертон. От оптимистичного ритм-энд-блюза, который слушают черные жители Ньюарка, до надрывных баллад в исполнении итальянских певцов — каждый трек комментирует происходящее. Сцены бунтов смонтированы под музыку, которая создает жутковатый контраст, напоминая, что даже в аду люди продолжают петь.

Фильм наполнен деталями, которые порадуют фанатов. Здесь можно увидеть молодого Поли Уолнатса (Билли Магнуссен), который уже тогда отпускает глупые шутки, Силвио Данте (Джон Магаро), который еще не владеет «Байда-Байнг», но уже копирует повадки своего кумира. Эти персонажи не просто вставлены для галочки — они органично вписаны в повествование, создавая ощущение целостности и преемственности.

Наследие и одиночество: О чем этот фильм на самом деле

Если отбросить криминальную атрибутику и фансервис, «Множественные святые Ньюарка» оказываются историей о глубоком одиночестве. Одиночество Дики, пытающегося быть белым рыцарем в черных доспехах. Одиночество Гарольда, строящего империю на руинах надежд своего народа. Одиночество маленького Тони, который уже в детстве понял, что лучший друг и наставник может исчезнуть в один миг, оставив после себя только чувство вины и недосказанности.

Финал фильм подводит нас вплотную к началу сериала. Мы понимаем, почему Тони так трепетно относился к уткам. Мы догадываемся, откуда взялись его панические атаки. Мы слышим те самые нотки в голосе, которые позже станут визитной карточкой Джеймса Гандольфини. Это мост, построенный с уважением к архитектуре оригинала. Он не пытается переписать историю или добавить ей пафоса. Он просто заполняет пробелы, но заполняет их такой густой, вязкой субстанцией жизни, что она начинает просачиваться сквозь экран.

Критики часто упрекали фильм в том, что он слишком сильно завязан на знании сериала, что он не является самостоятельным произведением. Возможно, в этом есть доля истины. Но «Множественные святые Ньюарка» — это не попытка зайти с улицы. Это приглашение войти в дом через черный ход, на кухню, где еще пахнет маминой стряпней и слышны разговоры взрослых, которые кажутся такими важными и пугающими. Это приглашение для старых друзей, которые соскучились по этому запаху. И для тех, кто никогда не был в этом доме, фильм может стать странноватым, но захватывающим знакомством с местом, где обычная тоска по нормальной жизни приобретает масштабы шекспировской трагедии. Это достойное возвращение на верфь, где строили не просто корабли, а целую вселенную, в которой мы потерялись и нашли себя почти два десятилетия назад.

Работа над ошибками: Почему фильм не стал шедевром, но остался событием

Было бы нечестно назвать «Множественные святые Ньюарка» безупречным полотном, равным по силе оригинальному сериалу. Ему немного не хватает той сериальной многословности, возможности дышать и задерживаться на второстепенных деталях, которая делала «Клан Сопрано» таким объемным. Хронометраж полного метра сжимает события, заставляя некоторые сюжетные линии (например, линию Джулианы или отношения Дики с отцом) развиваться слишком стремительно, почти пунктирно.

Однако эта сжатость придает фильму дополнительную энергию. Это не растянутое повествование, а удар, концентрат смыслов. Чейз и Тaylor словно говорят: «У нас мало времени, поэтому мы покажем вам самое главное». И в этом «самом главном» — вся суть. Фильм не дает ответов на все вопросы, он не закрывает гештальты. Наоборот, он открывает новые бездны в уже знакомой истории. Мы начинаем лучше понимать, почему Тони так боготворил своего дядю и почему встреча с психотерапевтом была для него неизбежна. Это не приквел ради объяснения, это приквел ради углубления трагедии.

В конечном счете, «Множественные святые Ньюарка» — это щедрый подарок для ценителей. Это шанс снова услышать этот ритм, увидеть эти лица, пусть и в другом возрасте, и погрузиться в размышления о природе зла, которое, как известно, начинается с малого — с равнодушия матери, с жестокости отца, с ложных идеалов, продаваемых под видом святости. И если после титров вам захочется пересмотреть сериал с первой серии, значит, фильм выполнил свою главную миссию — он восстановил связь времен, он заставил кровь Сопрано снова течь по венам современной культуры.

Бунты на заднем дворе: Ньюарк как действующее лицо и жертва

Историческая оптика «Множественных святых Ньюарка» заслуживает отдельного разговора, выходящего за рамки простого упоминания декораций. Дэвид Чейз всегда использовал город не просто как место действия, а как полноценного антагониста или, если угодно, соблазнителя. В сериале Нью-Джерси был территорией застоя, откуда хотелось сбежать, но куда всегда возвращаешься. В фильме же мы видим Ньюарк до того, как он превратился в символ депрессивного постиндустриального пространства. Мы видим город на пике агонии, город, который корчится в судорогах перемен.

Расцвет итальянского квартала, его шумные улицы, где каждый знает каждого, показаны с почти документальной точностью. Но Чейз не идеализирует эту «этническую деревню». Он показывает её как заповедник, который вот-вот будет смыт волной истории. Бунты 1967 года становятся цунами. Режиссура этих сцен лишена голливудского лоска — это хаос, дым, крики и разбитые витрины. Это момент, когда «святые» теряют контроль над своей паствой. Интересно, что Чейз показывает бунты глазами разных персонажей. Для итальянских гангстеров это проблема для бизнеса, досадное недоразумение, мешающее делать деньги. Для Гарольда Макбрэра — это долгожданный шанс перекроить карту, возможность сказать: «Мы тоже здесь хозяева». Для простого обывателя — это конец привычного мира и начало неясного будущего.

Фильм отказывается от простой морали в изображении этого конфликта. Мы не видим однозначно плохих или хороших. Итальянцы, при всей их криминальности, создали свой мир, свой уклад. Черное сообщество, задыхающееся от бесправия, ищет свой голос, пусть и через насилие. Это столкновение двух трагедий, двух правд, которые не могут сосуществовать в одном пространстве. И в этом эпицентре оказывается юный Тони, который наблюдает, как рушатся авторитеты. Если Дики, казавшийся всемогущим, не может защитить свой бизнес от разъяренной толпы, значит ли это, что его «святость» — фальшивка? Эти вопросы остаются без ответов, оседая в подсознании мальчика тяжелым грузом, который позже превратится в панические атаки.

Тень отца и голос крови: Джонни Бой и Дики как две стороны медали

Если рассматривать «Множественных святых» как пролог к психологическому портрету Тони Сопрано, то ключевым становится дуэт его отца и дяди. Джон Бернтал в роли Джонни Боя Сопрано — это каменная стена. Он менее рефлексирующий, чем Дики, более приземленный и жестокий. Его любовь к сыну лишена сантиментов, она выражается в действиях: «смотри, как я решаю проблемы», «слушай, как я говорю с людьми». Бернтал играет человека, который не сомневается в правильности своего пути. Для него мафия — это работа, тяжелая и грязная, но обеспечивающая семью. Он не пытается казаться лучше, чем есть, и в этой честности перед самим собой есть своя пугающая сила.

Дики же, напротив, постоянно мечется. Нивола создает персонажа, который хочет быть отцом для своего сына от чернокожей женщины, но вынужден скрывать это. Он хочет быть бизнесменом, но вынужден быть убийцей. Его попытка наставить Тони на «путь истинный» (в его понимании) звучит фальшиво даже для него самого, потому что он понимает — пути истинного в этом мире нет. Именно это противоречие делает его фигуру столь трагической. Он становится для Тони идеалом именно потому, что он «другой», не такой, как все. Тони тянется к его внутреннему конфликту, чувствуя в нем родственную душу. Но именно эта внутренняя борьба, эта «лишняя» человечность и приводит Дики к гибели. Он становится слишком непредсказуемым для своих же.

Важно отметить, как эти две отцовские фигуры формируют в Тони расщепление. От отца он впитывает прагматизм, умение выживать, готовность к насилию. От дяди — тоску по чему-то большему, по красоте, по правильности, которую невозможно достичь. Этот коктейль — идеальная почва для невроза. Маленький Тони смотрит на обоих и пытается синтезировать образ идеального мужчины, но получает лишь шизофренический набор качеств, которые сделают его жизнь невыносимой.

Гарольд Макбрэр: Зеркало для мафии и голос новой эры

Лесли Одом-младший в роли Гарольда Макбрэра — это не просто украшение сюжета, а его второй позвоночный столб. Его линия могла бы стать основой для отдельного фильма, и это одновременно сила и слабость картины. Сила — потому что она показывает расширение вселенной, выход за пределы итало-американского гетто. Слабость — потому что в ограниченном хронометраже его история выглядит несколько сжатой, урезанной до основных вех.

Однако даже в таком виде путь Гарольда впечатляет. Мы видим его почтительным водителем Дики, который учится, впитывает, наблюдает. Он видит слабости своих «хозяев»: их расизм, их самоуверенность, их неспособность увидеть перемены. Бунты становятся для него не катастрофой, а освобождением. Это момент, когда он перестает быть тенью и начинает отбрасывать свою собственную. Его решение создать свою организацию — это не просто желание денег, это политический акт, вызов системе, которая держала его на обочине.

Одом играет Гарольда с ледяным спокойствием и тлеющей внутри яростью. Он не кричит о своей силе, он её демонстрирует. Его противостояние с итальянской мафией лишено личной мести (хотя месть там тоже присутствует), это скорее бизнес-план, подкрепленный исторической неизбежностью. Чейз показывает, что мафия старого образца обречена не из-за полиции или ФБР, а из-за того, что Америка изменилась. Гарольд — человек будущего, человек, который говорит на языке новой эпохи. И его финальное появление в фильме (спойлер) — это не просто клиффхэнгер, а констатация факта: старые святые умерли, на их место приходят новые, и они совсем не похожи на прежних. Это добавляет фильму горькой иронии: пока Сопрано и Молтисанти делят власть, мир уходит у них из-под ног.

Женщины на периферии власти: Ливия и Джулиана

В мире «Множественных святых» мужчины принимают решения, стреляют и умирают. Но женщины — это та среда, которая эти решения формирует, а иногда и провоцирует. Вера Фармига в роли молодой Ливии Сопрано сталкивается с почти невыполнимой задачей — сыграть архетип, созданный гением Нэнси Маршан. Она выбирает путь не копирования, а исследования истока. Её Ливия еще не та мумифицированная старуха с крючковатым носом, но зерна этого уже посеяны. Это красивая, но уже увядающая женщина, которая чувствует, как жизнь ускользает от нее. Муж постоянно в делах, дети раздражают, будущее не сулит ничего, кроме старости и забвения.

Фармига показывает Ливию как мастера пассивной агрессии. Её фразы, полные яда, обернутого в заботу, уже отточены до совершенства. Она не бьет сына, она впускает в него червя сомнения и вины. Особенно показательная сцена, где она говорит Тони, что его обожаемый дядя Дики — плохой человек, сеющий смуту. Это не просто сплетня, это акт диверсии против всех мужчин в её жизни, попытка контролировать хоть что-то, разрушая то, что дорого её ребенку. Ливия здесь — не просто злая мать, а глубоко несчастная, ожесточившаяся женщина, чья единственная власть — власть над эмоциями близких.

Джулиана (Мишель Де Шон) — персонаж более сложный и, к сожалению, менее проработанный. Она — объект желания для Дики и Гарольда, катализатор конфликта между ними. Но за этим фасадом «роковой женщины» скрывается трагедия женщины, пытающейся выжить в мире, где её тело и цвет кожи — либо актив, либо приговор. Её отношения с Дики — это попытка найти защиту и стабильность, но она слишком умна, чтобы не понимать их обреченность. Де Шон придает ей внутреннее достоинство, которое не позволяет ей стать просто трофеем. Её уход из повествования (она просто исчезает из жизни Дики) символичен: в мире, который строят мужчины, для настоящих чувств и настоящих женщин нет места. Они либо становятся матерями-монстрами, либо исчезают, оставляя после себя лишь сожаление.

Режиссура тишины и взрыва: Как Алан Тейлор балансирует между эпосом и камерностью

Алан Тейлор — идеальный выбор для этого проекта. Он не просто ремесленник, он соавтор вселенной, снявший ключевые эпизоды сериала, включая пилотный. Он знает ритм диалогов Сопрано, знает, как снимать длинные сцены за столом, где главное — не действие, а напряжение между словами. И в то же время он умеет снимать экшн. В «Множественных святых» эти два режима сосуществуют, создавая уникальную атмосферу.

Сцены насилия у Тейлора лишены эстетизации. Они быстры, грязны и неожиданны. Убийство chi chi происходит почти буднично, но от этого оно не менее шокирует. Перестрелки в фильме не напоминают балет, это хаотичные вспышки агрессии, после которых остается только кровь и тишина. Этот подход контрастирует с более созерцательными моментами: прогулками Дики по ночному городу, разговорами Тони с друзьями на заднем дворе, долгими планами пустых улиц. Этот контраст между взрывом и затишьем — и есть ДНК «Клана Сопрано». Жизнь гангстера — это бесконечное ожидание и мгновения ужаса.

Особого внимания заслуживает работа с цветом и светом. Фильм снят в приглушенной, выцветшей палитре, напоминающей старые фотографии Polaroid. Даже сцены, происходящие днем, кажутся пронизанными сумерками. Это создает ощущение ностальгии, но ностальгии тяжелой, безрадостной. Это взгляд назад, в прошлое, которое не хочется повторять, но забыть невозможно. Интерьеры домов тесны, заставлены мебелью, в них душно — это визуализация того давления, которое испытывают герои. Они задыхаются в своих домах, в своих семьях, в своем городе. И единственный глоток воздуха для них — это криминал, который дает иллюзию свободы, но на деле затягивает петлю на шее еще туже.

Звуковая дорожка эпохи: От оперы до уличных ритмов

Саундтрек «Множественных святых» заслуживает того, чтобы о нем говорили как об отдельном художественном высказывании. Это не просто музыкальное сопровождение, это ключ к пониманию эпохи и персонажей. Выбор композиций поражает своей эклектичностью и точностью. Здесь звучит и классическая итальянская музыка, отсылающая к корням, и соул, и ранний рок-н-ролл, и даже фрагменты оперных арий.

Показательно, как музыка разделяет пространство фильма. В итальянских кварталах звучат сладкоголосые теноры, песни о любви и предательстве, которые так созвучны мироощущению мафиози. В черных районах — драйвовые ритмы фанка и соула, голоса протеста и надежды. Когда эти миры сталкиваются (как в сценах бунтов), музыка сталкивается тоже, создавая какофонию, символизирующую хаос и разрушение старого порядка.

Особое место занимает сцена в баре, где Дики слушает выступление певицы. Это момент чистой эмпатии, когда маска гангстера спадает, и мы видим просто человека, тронутого красотой. Музыка здесь работает как мост между его жестокой реальностью и той тоской по идеалу, которая живет в нем и которая в итоге его и погубит. Использование известных хитов здесь не является простым украшательством; каждый трек тщательно подобран, чтобы комментировать действие, углублять эмоциональный подтекст или создавать ироничный контраст между веселой мелодией и трагичностью происходящего на экране. Этот подход к саундтреку — прямое наследие сериала, где музыка играла роль то лирического комментатора, то злого насмешника.

Итог: Зачем смотреть это кино сегодня

В эпоху, когда контент производится конвейерным способом, а франшизы высасывают из узнаваемых брендов последние соки, «Множественные святые Ньюарка» стоят особняком. Это фильм, который требует от зрителя соучастия. Он не разжевывает смыслы, не вставляет экспозиционные диалоги для тех, кто не смотрел сериал. Он доверяет аудитории, предполагая в ней интеллект и терпение. Это кино для тех, кто соскучился по сложным, противоречивым характерам, по тяжелой атмосфере, по диалогам, в которых каждое слово — камень на весах судьбы.

Это фильм о том, что святость — понятие относительное. Что герои, которым мы поклонялись (пусть и с оговорками), были всего лишь людьми, испорченными средой и временем. Что Америка мечты — это миф, а реальность — это Ньюарк, горящий в огне бунтов. И в центре этого пожара стоит маленький толстый мальчик, который смотрит на все это и впитывает, впитывает, впитывает, чтобы через тридцать лет лечь на кушетку к психотерапевту и попытаться переварить увиденное.

«Множественные святые Ньюарка» не отвечают на вопрос «Что случилось с Тони Сопрано?». Они отвечают на вопрос «Почему это вообще могло случиться?». И этот ответ гораздо страшнее и глубже, чем можно было ожидать. Это обязательный просмотр для всех, кто ценит серьезное, взрослое кино, не боящееся темноты и сложных вопросов. Это дань уважения великому сериалу, которая, тем не менее, живет своей собственной, пульсирующей жизнью. И если вы готовы к долгому, вязкому и захватывающему путешествию в самое сердце американской тьмы — добро пожаловать в Ньюарк.